А. (polikliet) wrote,
А.
polikliet

Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 5. Белый террор. Зверства в станице Кулинга

Строд И. Унгерновщина и Семёновщина // Пролетарская революция. 1926. № 9 (56). С. 98-149.

Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 1. Бой за станцию Гонгота
Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 2. Волнения среди партизан-анархистов
Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 3. На постое в станице Улятуй
Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 4. Начало похода

С. 124.

     Вскоре узнали, что еще на рассвете один эскадрон Кавказского полка ушел в разведку станицы Кулинга, находящейся в 15 верстах от нашего штаба. Часов в 12 прибыло два всадника с донесением и одним пленным – женщиной-буряткой. Командир эскадрона сообщал, что станица Кулинга сожжена дотла вместе с жителями. При подходе эскадрона к станице от уцелевшего в стороне амбара бросилась на утек верхом женщина. На лучших конях гнались за ней верст пять, захватили – оказалась переодетым мужчиной. Впереди верстах в двух заметили двух конных, скакавших в сторону станицы Кыра, догнать не удалось – кони измучены.   От пленного узнать ничего не могли из-за незнания языка, поэтому направили его в штаб.

Товарищ Катерухин приступил к допросу пленного при по­средстве партизана-казака из станицы Кулинга, хорошо владев­шего бурятским языком. Пленный ничего не хотел сказать. Узнали только, что Унгерн со своей дивизией ушел из этого района дня три тому назад неизвестно куда. По его приказанию сожгли Кулингу, на границе Манчжурии все китайские лавочки разграблены, а владельцы перебиты, здесь же остались: один казачий полк, под командой полковника Токмакова и монголо-бурятский конный отряд под командой эсаула Тапхая – «сила большая», а сколько – пленный затрудняется сказать, так как стоят они не вместе, а разбросаны по станицам. В станице Кыра, в двадцати пяти верстах от Кулинги, стоит несколько сотен казаков, командует ими эсаул – фамилии не знает. О красных узнали вчера, в три часа дня. В разные стороны посланы нарочные. Где Токмаков и Тапхай – не знает. Унгерн обещал скоро вернуться. Сам он – мирный житель, поехал искать свой табун. Женское платье одел из боязни, что встретится с тапхаевцами и они его мобилизуют в отряд, что в последнее время, по приезде Унгерна, не раз делали. Население белых ненавидит, потому что все они берут даром, а кто жалуется – называют красным и рас­стреливают. Красных тоже побаиваются, так как белые говорят

С. 125.

что, если придут красные, так в церкви лошадей поставят, а у кого иконы найдут – в шахты работать отправят. По словам белых, у красных все женщины считаются общественными, детей крестить нельзя. На человека красные оставляют по две пары белья, одно платье, а все остальное забирают.
Много еще рассказывал нам этот темный, забитый бурят, который, кроме своего табуна и забайкальских сопок, очевидно, ничего другого не видел в жизни. Пленному поручили при­сматривать за оставшимися быками. На всякий случай приставили к нему двух партизан-китайцев из Таежного полка, в ко­тором весь четвертый эскадрон состоял из китайцев и корейцев.
 После небольшого совещания командиров выступили на Кулингу. Когда через несколько часов выехали на опушку леса, то не далее, как в полверсте впереди, увидели дымящиеся развалины быть может, вчера еще цветущей и шумной станицы. Тяжело, грустно и больно было смотреть на это какое-то особенное кладбище, на котором, вместо крестов и памятников, воз­вышались почерневшие трубы печей, напоминавшие вместе с обугливающимися, догорающими бревнами, что здесь недавно стояли дома, жили люди.  Сиротливо выглядели окружавшие станицу, как бы подстриженные под гребенку, поля со стройными рядами суслонов из пшеницы и ярицы. При виде такой картины бессильная злоба невольно закипает в душе, что-то царапает в горле, хочется крикнуть, послать проклятье тем, кто это сделал. Куклинцы давно оставили нас, поскакали в станицу ведь, многие из них, уходя в сопки, оставили здесь свои семьи, родных, друзей и просто хороших знакомых. Тронулись и мы, подъехали к самой станице. Всюду пахнет дымом и горелым мясом. Рассыпались по улицам – ни живой души, только несколько случайно уцелевших свиней да воющие собаки встретили нас.

Памятник жертвам белого террора в долине смерти в Даурии

Вот у одного дома кучка казаков разбрасывает обгорелые, еще горячие бревна, один из них нагнулся, что-то схватил руками, выпрямился с смертельно бледным лицом, полными ужаса и отчаяния глазами уставился в одну точку, мучительно тяжело застонал и, заскрежетав зубами, упал, как сноп, на горячую золу, судорожно прижимая к груди небольшой потрескавшийся череп ребенка:
– Вася! Мой сынок, мое дитя, и тебя не пощадили!..


С. 126.

Несколько человек на руках унесли к реке красного партизана-отца с раздавленным черепом малютки в руках. У другого дома казак нашел в погребе свою сгоревшую, жену. Стоит над трупом, называет его самыми ласковыми, неж­ными словами: «солнышко ты мое ясное, Авдотьюшка ты моя ненаглядная, лебедушка милая, никогда больше не увижу я тебя, не услышу твоего голоса», – а сам целует кости с кусками уцелевшего на них мяса, рвет на себе волосы. Насилу увели товарищи...

Вот уже больше часа, как подъехал молодой казак к своему дому: черными ребрами отмечено место, где стоял чистенький, с цветами на окнах, домик станичника. В немом отчаянии, как вкопанный, стоит казак на одном месте и с непостижимой тоской и горем смотрит на свое сожженное гнездо, а рядом с ним, понуря голову, как бы разделяя трагедию своего хозяина, стоит его неизменный друг и товарищ в походах, боевой конь.

На берегу реки Онон, в трехстах шагах от станицы, в группе реденьких кустиков нашли еще одну жертву белогвардейских зверств: труп молодой девушки лет восемнадцати, изуродован­ный до неузнаваемости, – правая грудь разрезана, левой совсем нет, вырезаны обе щеки, отрезан нос, глаза выколоты и в пустые орбиты вставлены два пальца от ее же собственной руки, ушей нет, а в раскрытый рот насыпана земля. Напрасно казаки из станицы Кулинга старались узнать несчастную страдалицу по внешним признакам: по росту, одежде, волосам. Один считал, что это Акулина, другой признавал за Настю, так и не пришли ни к какому определенному решению.


Памятник расстрелянным красногвардейцам в долине смерти в Даурии

На отлете, саженях в трехстах от станицы, стояла единственная водяная мельница, тоже сожженная. Сразу как-то ни­кто из нас не заглянул туда и только спустя некоторое время несколько человек пошли к ней. Но не мельница заинтересовала их, а какие-то два человека, нагнувшихся над каким-го про­долговатым, больше аршина вышиной, ящиком и якобы ведших между собой беседу. Решили узнать, что за люди появились тут и откуда они пришли. Странно показалось, что собеседники ни разу не оглянулись, даже не пошевелились, как будто не слы­шали близкого и ясного топота десятков ног. Загадка скоро разрешилась – оба были мертвы... Опять тяжелая мучительная картина: два мельника, – старики 70 и 65 лет – заколоты шты-


С. 127.


ками. Прежде чем поджечь мельницу, унгерновцы вытащили оттуда на лужайку ларь, наполовину наполненный мукой, и к нему за вбитые в стенку гвозди привязали седовласых старцев, – одному вложили в руки пустой мешок, а другому – совок, и нагнутые трупы закоченели в таком положении. Издали полу­чалось такое впечатление, что один насыпает перемешанную с кровью муку другому. Изодранные с кровавыми пятнами брюки у обоих стариков были спущены, икры у ног игрызаны, – съедены свиньями или голодными собаками.

За эти несколько часов от всего виденного нервы болезненно натянулись у каждого из нас, бывших там. До самой смерти останется у нас память о Кулинге и о погибших под развали­нами от рук белых палачей жителях этой станицы!..

Рано утром отряды построились у двух небольших могил. В одной зарыли мельников и череп маленького Васи, в дру­гой –  девушку и несколько отрытых костей сгоревших казац­ких жен. Выступавшие ораторы не могли говорить без слез на глазах. Да слов и не нужно было, – они казались слишком бледными перед этими двумя свежими могилами и безмолвной, покрытой черным саваном станицей. Никакой призыв живого слова не мог бы зажечь такой огонь ненависти, такой боевой дух, какой пылал в партизанских грудях от всего увиденного. Все рвались в бой. Все, как один человек, поклялись погибнуть или уничтожить врага, очистить край от палачей.

P.S. Фотографии и текст взяты из разных источников. Названия частей даны мною, в оригинале текст сплошной.

Продолжение


Строд И. Унгерновщина и Семёновщина // Пролетарская революция. 1926. № 9 (56). С. 98-149. (скачать в pdf)
Tags: Гражданская война
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments