А. (polikliet) wrote,
А.
polikliet

Categories:

Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 4. Начало похода

Строд И. Унгерновщина и Семёновщина // Пролетарская революция. 1926. № 9 (56). С. 98-149.

Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 1. Бой за станцию Гонгота
Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 2. Волнения среди партизан-анархистов
Строд И. Унгерновщина и Семёновщина. Часть 3. На постое в станице Улятуй


С. 117.

   К вечеру в этот же день пришлось переправляться через реку Ингоду. Седла и огнеприпасы перевезли в нескольких лодках, сами же разделись и верхами переплыли реку. Один товарищ на середине реки, на самой быстрине, выпустил повод из рук, лошадь запуталась в нем передними ногами и стала тонуть; бросились спасать – кто верхом, кто в лодке – опоздали, всадник вместе с конем пошел ко дну! Этот роковой случай неприятно подействовал на всех. Переправились только к вечеру и заночевали на том берегу у костров, а с восходом солнца двинулись дальше.



Река Ингода

С. 118.

   Весь следующий дань и ночь напролет шел дождь: промокли до костей, отдохнули плохо, не выспались. Сделали большой привал для обеда и тут выяснилось, что мы остались без соли – дождь и сучья деревьев поглотили наш небольшой запас; хлеба тоже оставалось немного – по нескольку буханок на взвод. В дальнейшем, до конца похода, ели одно мясо, без соли и хлеба. Целый гурт скота шел с нами; остановишься на ночлег, зарежешь монгольского быка – мясо жирное, одно сало – не каждый мог есть, многих тошнило. Часть быков несла на себе груз: пара переметных сумок с патронами или гранатами да на рогах телефонный кабель намотан. Все чаще и чаще стали попадаться болота, от которых здорово доставалось лошадям: вязнули десятки раз. Только снимешь вьюк, вытащишь на сухое место, а через сотню шагов – опять та же история.
   Остановились на дневку. В этом месте к нам должен был присоединиться отряд Пракунина да и людям, а тем более коням, нужен был отдых, кстати – и травка на лугу нашлась подходящая К обеду из Пракунинского отряда приехал нарочный с неприятным донесением: «Командир отряда тов. Пракунин серьезно заболел, оставил отряд и выехал в город Верхнеудинск (где скоро и умер – И. Строд); временное командование принял я. Люди раздеты – есть босые, нет хлеба и соли – едят только мясо. Требуют обмундирования, дальше идти отказались. Решили простоять два дня на месте и, если требования не будут удовлетворены, вернуться обратно. Моим приказаниям не подчиняются. Жду распоряжений. Командир 1-й роты Бондаренко».


Кавалерийская часть Народно-революционной армии ДВР на марше

Товарищ Катерухин сделал экстренное совещание штаба при участии командиров полков и их помощников. Наши силы были не так велики, и потеря этой боевой единицы (больше трехсот человек) имела большее значение. Доставивший пакет подтвердил все изложенное в нем и сказал, что недовольство в отряде очень большое, так что могут уйти и раньше, чем через два дня. Командиры рот ссорятся между собой, особенно враждебно настроен командир второй роты тов. Шевченко: очень недоволен тем, что во главе отряда стал Бондаренко, а не он. Такое: же недовольство, но в меньшей степени, проявляет и командир 3-й роты тов. Русских. Начальники пулеметной команды и конной разведки поддерживают Бондаренко и, если отряд останется, то они выступят в поход одни. В результате: совещания тов. Катерухин тут же

С. 119.

написал приказ по группе, в котором категорически приказал от­ряду двигаться без задержки вперед и прибыть в штаб через 4 дня на последней дневке, от которой до противника оставалось не более одного перехода. Командиром отряда назначил меня, а командо­вание моим полком приказал передать помощнику командира Таежного полка тов. Георгию Рожко (бывшему штабс-капитану).
   Получив приказ, я попросил дать мне инструкции, как действовать если отряд не подчинится приказу и откажется исполнять мои приказания. Товарищ Катерухин приказал взять с собой человек 30-40 партизан из Кавказского полка, в крайнем случае – арестовать зачинщиков и, если окажут сопротивление – применить оружие. На этот возможный случай он дал мне отдельное письменное приказание.
   С рассветом отряд двинулся дальше, я же с 40 партизанами остался поджидать пракунинцев: к ним еще ночью выехал нарочный с приказом утром продолжать поход. Если бы отряд не прибыл к вечеру, я должен был направиться к нему и во что бы то ни стало выполнить приказ, восстановить дисциплину и поднять боевой дух в отряде.
Часа в три пополудни приехали трое всадников из конной разведки пракунинского отряда и передали, что после митинга и обсуждения полученного приказа, партизаны большинством решили сделать еще один переход, еще раз разобраться основательно в обстановке и принять окончательное решение. На закате солнца к месту моей стоянки прибыла первая рота, а часа через два подтянулись и остальные. Десятками больших костров, как огненными глазами, смотрел лес в затянутое тучами небо. Если бы в это время поблизости спрятался неприятельский лазутчик, то с уверенностью можно было бы сказать, что силы этого отряда определить он не смог бы. Никто не сидел на месте, все было в движении. Кто и что делал – понять было трудно. Все суетились кричали, ругались: тут с треском, прямо в костер, падает срубленное сухое дерево; там бьют на ужин быка; кто-то, не заметив под ногами предательского пенька, падает и, опрокинув на себя два котелка воды, взятой недалеко в речке, вспоминает, что у него где-то есть мать, а на небе бог; на кудрявой густой елке засел соловей-разбойник – рычит по-звериному, свистит по-соловьиному, Илья же Муромец не подходит близко, а откуда-то из темноты пугает разбойника, дует во всю глотку: го! го! го!

С. 120.

го! го! го-о-о!.. Шум и гам стоит необычайный, караулы не выставлены, дозорных нет и назначать их никто не собирается.
   Бывший при мне взвод Кавказского полка, расположенный несколько в стороне, был крайне недоволен поведением своих новых соратников. Нужно было что-то предпринять, что-то сделать, но с чего начать? Каким образом водворить порядок и тишину?.. Сделать общее собрание и побеседовать?.. – Ночь, люди какие-то нервные, возбужденные, злые, – пожалуй, ничего не выйдет, не станут даже и слушать! Побеседовать с командирами?.. – Конечно, – необходимо, но потом, не сейчас! Наконец, решаю: прежде всего сделать ложную тревогу и посмотреть, что из этого выйдет. Призывало командира взвода тов. Вано Харчилаву, посвящаю в свой план. Во все время беседы довольная улыбка не сходит с лица кавказца, а через некоторое время половина людей его взвода незаметно по одному – по два человека оставляет бивуак. Проходит полчаса. Вдруг справа раздается выстрел, потом другой и сразу пошла частая стрельба. Засвистели над головами, защелкали по ветвям деревьев пули, шарахнулись в чащу леса с пастбища лошади. От костра к костру пронеслось громкое порывистое: «В ружье! Казаки! Белые!». Трудно было предполагать, что этот отряд, минуту тому назад походивший больше всего на какой-то табор, так быстро примет боевой строй и будет готов дать отпор неожиданному врагу. Неправильной формы – где вдавленным внутрь, где выпуклым вперед – кольцом залегли партизаны впереди костров, под деревьями разбуженной тайги, и, не открывая, огня, старались глазами, а больше слухом, нащупать невидимого противника. Последний замолчал, видимо, подкрадывался ближе.  Насторожились еще больше. Тут я приказываю командирам рот выслать в трех направлениях по одному взводу в разведку, в четвертую посылаю оставшуюся часть взвода Вано Харчилавы она одна знает, в чем дело. Через полчаса вернулись все разведчики – белых и след простыл. Теперь вспомнили, что нужно выставить и охранение; тишину и порядок установили сами, приказания не потребовалось. Первые шаги оказались правильными – результат был налицо. Этот случай – встреча с несуществующими белыми – как-то сам по себе сблизил, объединил всех – и партизан и командиров – в тесную семью.
   В дальнейшем требовалось воспользоваться моментом – психо­логическим настроением отряда. Делаю собрание командиров, на

С. 121.

котором сразу, что называется, беру быка за рога. Подчеркнув неожиданное нападение белогвардейцев, ставлю вопрос: почему противник незамеченным подошел к нам и были ли мы готовы к бою? Ответ отрицательный – не было постов, большой шум, захватили врасплох. Резюмируя эти факты, прихожу к естественному выводу – виновны командиры, вся ответственность падает на них, в отряде нет дисциплины, царит полная анархия, дальше так про­должаться не может! Нужно прекратить склоку между собою, исправить личные взаимоотношения, стать на твердый революционный путь. Кругом враги, кругом опасность, впереди так много борьбы и лишений. Великая ответственность лежит на нас перед народом и Октябрьской революцией. В дальнейшем, из всего сказанного командирами, вполне определилось, что разложение отряда произошло по вине командиров рот. Тут же, перед концом собрания, весь командный состав дал слово исправить свои ошибки и завтра выступить в поход.
   На следующее утро, за час до рассвета, дежурный по отряду начал подъем. Вставали неохотно, некоторые и совсем отказывались, и только небывалая энергия командиров подняла всех на ноги. При первых лучах солнца отряд выстроился на поляне и угрюмый, озлобленный и недовольный ждал моего прихода и речи, как им сказали командиры. Не доходя до колонны, я уже услыхал реплики по своему адресу: «Вот он, молокосос! Шибко партизан, сейчас начнет арии разводить! Пусть попоет, а где сядет – увидим!». Товарищ Бондаренко (временный мой помощник) скомандовал «смирно». Я поздоровался, – молчат, как будто не слыхали. Только один правофланговый в передней шеренге ответил оглушительным свистом, в задних рядах эту дерзкую выходку поддержали смехом и одобрением. Не расте­рявшись, спокойно приказываю Вано Харчилаве арестовать и разоружить свистуна. Два рослые осетина подходят к нему. Момент критический, отряд съёжился, как тигр перед прыжком.   Командир 2-й роты тов. Шевченко первый подал голос за арест и подчинение новому командиру, остальной командный состав также стал на моей стороне. Это решило участь свистуна, кото­рый без всякого сопротивления отдал свою винтовку и был взят под стражу. Прочитав приказ тов. Катерухина, я поставил отряду несколько вопросов: кто не желает драться за свободу, кто согласен чтобы белые продолжали терзать и издеваться над тру-

С. 122.

довым народом Сибири кто своим бездействием и отказом пойти в наступление против семеновцев и унгерновцев тем самым хочет помочь продолжать расстрелы и насилия над населением, – пусть те поднимут руки и открыто заявят об этом, у таких будут отобраны винтики, а сами они отпущены на все четыре стороны. Никто не шевельнулся, только один партизан ответил, от имени всех своих товарищей, что они будут бороться с белыми и готовы идти в поход, но только считают себя какими-то забытыми, никто о них не заботится: нет хлеба, нет соли, нет обуви и одежды, а на дворе уже осень и холод.
   – Пусть нам пришлют обмундирование и продовольствие, – заявил этот партизан, – и тогда мы пойдем хоть на край света.
Кроме того, мы не знаем, куда нас ведут. Приказали выступить в поход, обещали, что в дороге нас встретит обоз, – этого нет.  Вот вчера походила разведка белых, а мы не знаем, где они стоят и идём впотьмах, нам не говорят правды, нас обманывают!..
   Пришлось сделать доклад об общей обстановке и нашей задаче. Информацию отряд выслушал с большим интересом и вниманием и на мои последние слова: «теплые квартиры, обмундирование и продовольствие мы найдем на складах у белых, а теперь, товарищи, смело вперёд за Октябрьскую революцию!» – ответил дружным «ура». Через несколько минут мы оставили наш ночлег. За два дня усиленного марша отмерили порядочный кусок тайги, перешли не одно болото; встретили до двадцати тощих лошадей, брошенных конницей, – несколько отдохнувшие, они приставали к нам и шли вместе. На третий день, отойдя верст пять от ночлега, встретили гонца из штаба. Товарищ Катерухин приказывал во что бы то ни стало на завтра к 12 час. дня присоединиться к главным силам на последней стоянке. По словам нарочного это было верст 60 от нас. Чтобы не опоздать нужно было сделать в этот день 40 верст. Люди выбивались из сил, но никто не жаловался – все понимали, как это важно.  Вместо двухчасового большого привала ограничились одним часом, попили чаю (обед не варили) и опять двинулись дальше.  Стало смеркаться. Как на зло местность была болотистая, сырая, идти было крайне трудно. По нашему расчету мы уже прошли верст тридцать пять, стало так темно, что хоть глаз выколи – в нескольких шагах не видно человека. уперлись в какую-то довольно широкую

С. 123.

и быструю реку, саженей в 80 ширины. Конные пошли в брод, местами вода доходила до груди пехотинца. Отряд остановился в нерешительности – холодно, темно, устали; раздались голоса за то, чтобы переправиться утром. Пришлось устроить короткий митинг... Тихо о чем-то шепчет тайга, неподвижной темной глыбой с десятками вспыхивающих огненными точечками махорочных папирос стоит колонна усталых партизан и молча слушает мой призыв начать переправу немедленно:
   – Товарищи, здесь ночевать мы не можем – болото, нет сухостоя для костров! Если возвратиться за шесть верст обратно, завтра снова придется пройти это расстояние – всего лишних двенадцать верст. При таком положении мы опоздаем вовремя соединиться с командующим, а это может отразиться на всей нашей операции, на исходе предстоящих боев; дорог не только каждый день, а каждый час. Вы не боитесь пуль, презираете всякую опасность, а тут испугались реки. Ведь, там, куда мы идем, невинная кровь уже два года льется рекой, а мы вместо того, чтобы как можно скорее прийти на помощь, прекратить порки и расстрелы, топчемся на одном месте перед небольшой речонкой и гадаем: идти или не идти! Когда нас спросят, почему мы опоздали, – что мы ответим?.. Разве не стыдно будет нам ссылаться на это препятствие?.. Сахарный отряд, а, не партизаны – вот как нас будут называть потом другие товарищи!..
   Кто-то громко выругался и, пожелав Семенову и Унгерну повеситься сегодня же ночью, начал раздеваться. Его примеру последовали остальные, и минут через 10-15 забулькала, заплескала в реке вода, началась переправа. Конную разведку я выслал вперед, дав ей задачу найти сухое место с дровами и разжечь побольше костров. Часа через два все были на том берегу, но несколько товарищей остались босиком.
   – Ничего не видно, – повествовали они, – под ногами яма, чтобы ей засыпаться, туды ее мать, нырнул с головой, сам-то выплыл, а ботинки – не пузыри, плавать не умеют, хорошо хоть брюки успел поймать в последнюю минуту!..
Поблизости подходящего места для ночлега не оказалось, прошли верст пять, пока увидели, наконец, зарево от больших костров. Люди промерзли до костей, зуб на зуб не попадал, всю дорогу ругали тайгу, осеннюю ночь, а пуще всего белых. Все

С. 124.

страшно обрадовались ночлегу и, как муравьи, со всех сторон облепили яркие костры, начали отогреваться, сушиться, а утром бодрые, как ни в чем не бывало, выступили в поход и часам к 11 дня соединились с главными силами, которые увеличились присоединившимся в пути партизанским отрядом в три сотни из местных казаков под командой станичника тов. Куклина.

P.S. Фотографии и текст взяты из разных источников. Названия частей даны мною, в оригинале текст сплошной.

Продолжение


Строд И. Унгерновщина и Семёновщина // Пролетарская революция. 1926. № 9 (56). С. 98-149. (скачать в pdf)
Tags: Гражданская война
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments